Закрыть[x]

Книжная полка

Книжная полка

Книжная полка

Книжная полка

ДИПЛОМАТИЯ ГИТЛЕРА ПРОТИВ ДИПЛОМАТИИ СТАЛИНА

1933 год — год перелома в советско-германских отношениях. «Наши взаимоотношения с Германией за последний год стали, можно сказать, неузнаваемыми»1, — с горечью констатировал нарком иностранных дел М. М. Литвинов, выступая 29 декабря 1933 г. на сессии ЦИК СССР. Весьма развитые между двумя странами связи — политические, военные, экономические (к 1932 г. Германия далеко обошла все другие страны Запада по объему торговли с СССР) — были свернуты в кратчайший срок*. Наметившиеся со времени заключения в 1922 г. в Рапалло советско-германского договора совпадение или близость позиций обеих стран по многим проблемам «послеверсальской» Европы уступили место стремительно растущей конфронтации. С 1933 г. Советский Союз и фашистская Германия занимали по существу противоположные позиции по всем международным вопросам, а по всему периметру советских границ — от Финляндии до Маньчжурии — германская дипломатия блокировалась с силами, враждебными СССР.

С осени 1936 г. на полях сражений в Испании фашистская Германия и Советский Союз фактически выступали как противники: если свыше 25 тыс. солдат и офицеров нацистского вермахта воевали на стороне франкистов, то около 3 тыс. советских добровольцев пришли на помощь Испанской республике. Агрессия гитлеровцев против Чехословацкой республики в сентябре 1938 г. поставила Германию и Советский Союз, союзника Чехословакии, на грань большой войны.

Такой поворот в развитии советско-германских отношений не был обусловлен ни глубокими идеологическими разногласиями между Москвой и Берлином, которые, конечно, существовали, ни внутриполитическим развитием в самой Германии. Эти факторы имели место, например, и в отношениях Советского Союза с фашистской Италией, но это отнюдь не помешало заключению между ними 2 сентября 1933 г. договора о дружбе, ненападении и нейтралитете. Как отмечалось в Отчетном, докладе XVII съезду партии о работе ЦК ВКП (б), «дело в изменении политики Германии»2.

Действительно, в основе глубокого антагонизма между СССР и фашистской Германией на международной арене лежали агрессивные внешнеполитические установки гитлеровцев, их стремление путем истребительной войны, захвата чужих территорий, порабощения народов обеспечить германскому империализму мировое господство. «Нам нужны не провинции, а континенты, — объявил Гитлер, — не поражение, а уничтожение противника, не союзники, а сателлиты, не перемещение границ, а перетасовка всего земного шара, не мирный договор, а смертный приговор. Таковы должны быть цели великой войны». Этим агрессивным задачам и была подчинена нацистская дипломатия. Она базировалась на «трех китах»: фашистской геополитике, национал-социализме и расовой теории.

Фашистская геополитика, гипертрофически преувеличивая значение географического фактора в развитии человеческого общества и отдельных государств, выдвинула тезис о недостатке у немецкого народа «жизненного пространства». «Мы — народ без пространства. Имеющаяся площадь слишком ограничена для 60 млн. населения», — провозгласил Гитлер. Он утверждал, что добыть «жизненное пространство» можно лишь путем войны, «никакая ловкость здесь не поможет, решение возможно только при помощи меча»3. Для оправдания захвата земель фашистские идеологи ссылались на целый ряд геополитических «законов»: тяготение континентальных государств к морю, стремление к захвату противоположного берега и овладению морским бассейном, «прыжок» через океан и т. д. По мысли нацистских геополитиков, Берлин должен был в конце концов стать центром не только Евразии, но и «Еврафрики».

Теоретическим базисом агрессивной внешней политики фашистской Германии служила и гитлеровская концепция национал-социализма, в соответствии с которой установки и понятия классовой борьбы переносились на международную арену. Как утверждали идеологи национал-социализма, есть нации-богачи вроде СССР, Англии, Франции и есть нации-пролетарии, например Германия. Нельзя улучшить положение трудящихся немцев, не отобрав богатств у других. Но те добровольно их не отдадут. Поэтому единственный путь к этому — война, этой цели и надо подчинить всю жизнь страны. «Когда Урал с его безграничными природными богатствами, Сибирь с её богатыми лесами и Украина с её безбрежными полями зерновых культур перейдут к Германии, — разжигал грабительские аппетиты Гитлер, — то каждому немцу хватит для жизни».

Умело сочетая милитаристскую пропаганду с клятвенными обещаниями уже в ближайшее время обеспечить всяческие блага каждому немцу, Гитлеру удалось привлечь на свою сторону широкие массы населения Германии и сделать их послушным орудием при осуществлении своих агрессивных замыслов.

Наконец, фашистская расовая теория, объявившая немцев и «немецко-родственные» народы высшей нордической расой, созидательницей всех материальных и духовных достижений человечества, являлась «правовой основой» массового уничтожения населения захваченных стран для создания «жизненного пространства» Германии.

С приходом Гитлера к власти 30 января 1933 г. подготовка к агрессивной войне была возведена в ранг государственной политики Германии. Более того, из заявлений Гитлера и других нацистских вожаков следовало, что магистральный путь к достижению своих захватнических целей они видят в ликвидации государственной независимости народов Советского Союза, их порабощении.

«Мы, национал-социалисты, — писал Гитлер в книге „Майн кампф“, — сознательно подводим черту под внешней политикой Германии довоенного времени. Мы начинаем там, где Германия кончила шестьсот лет назад. Мы кладем предел вечному движению германцев на юг и на запад Европы и обращаем взор к землям на Востоке. Мы прекращаем, наконец, колониальную и торговую политику довоенного времени и переходим к политике будущего — к политике территориальных завоеваний.

Но когда мы в настоящее время говорим о новых землях в Европе, то мы можем в первую очередь иметь в виду лишь Россию и подвластные ей окраинные государства. Сама судьба как бы указывает нам путь»4.

Уже 3 февраля 1933 г., на пятый день после прихода фашистов к власти, Гитлер собрал руководителей армии и флота и объявил им, что важнейшей задачей нацистского правительства является восстановление «политической мощи Германии». «Как будет использована политическая мощь, когда она будет налицо? Может быть, для завоевания новых экспортных возможностей, а возможно, что ещё лучше, для завоевания нового жизненного пространства на Востоке и его безоговорочной германизации»5.

5 мая 1933 г. в английской газете «Дейли телеграф» было опубликовано интервью, данное Гитлером её берлинскому корреспонденту. Гитлер заверял Англию, что отныне Германия целиком будет занята поисками «жизненного пространства» на востоке Европы. «Судьба Германии, — говорил Гитлер, — зависит не от берегов и доминионов, а от германской границы на Востоке».

И в дальнейшем почти все выступления нацистского фюрера сопровождались антисоветскими выпадами*. Не отставали от него и другие фашистские вожаки. 13 февраля 1933 г. Геринг, второе после Гитлера лицо в нацистской иерархии, посетил французского посла в Берлине Франсуа-Понсе и предложил ему помощь с целью оторвать Украину от СССР, если Франция, со своей стороны, окажет Германии поддержку в вопросе «польского коридора».

На международной экономической конференции, проходившей летом 1933 г. в Лондоне, глава германской делегации министр экономики А. Гутенберг выступил с открытым призывом к войне против СССР: «Необходимо предоставить в распоряжение народа без пространства новые территории, где эта энергичная раса могла бы учреждать колонии… Война, революция и внутренняя разруха нашли исходную точку в России, в необъятных областях Востока. Этот разрушительный процесс все ещё продолжается. Теперь настал момент его остановить».

Побывавший в мае 1933 г. в Англии Альфред Розенберг, в то время глава внешнеполитического отдела нацистской партии, изложил министру иностранных дел Дж. Саймону и военному министру М. Хэлшему план «избавления Европы от большевистского призрака». Он предусматривал, в частности, присоединение в той или иной форме к Германии Австрии, Чехословакии, значительной части Польши, включая «польский коридор», Познань и Западную Украину, а также Литву, Латвию и Эстонию как плацдарм для дальнейшей экспансии Германии на Восток.

А вот как представлял себе «великий германский рейх» другой видный деятель из гитлеровского окружения — руководитель имперского ведомства аграрной политики Вальтер Дарре: «В центре арийского гнезда — большое центральное государство. Богемия, Моравия, Австрия должны составлять его неотъемлемую часть. Вокруг него — система малых и средних вассальных государств. Балтийские государства, Польша, превращенная в чисто географическое понятие и отделенная от моря, целый ряд южнорусских и кавказских областей и государств — такова будущая Германская империя, откуда Германия будет черпать свое могущество. Союз второстепенных народов, не имеющих ни армии, ни собственной политики, ни собственной экономики, — вот что будет представлять собой это объединение»7.

Гитлеровцы всемерно нагнетали в стране обстановку антисоветской истерии. Книжный рынок фашистской Германии наводнили антисоветские пасквили. Для их выпуска в 1934 г. было создано специальное издательство «Нибелунгенферлаг». Распространялась клевета о «коллективизации» в Советском Союзе женщин, деградации культуры и т. д. Так, в одном из бюллетеней нацистской партии говорилось: «Советы считают буржуазным исполнение в России музыки Вагнера и Бетховена, Моцарта и Баха. Дирижирование отвергается как проявление индивидуализма»8.

Фашистские власти объявили недействительным советско-германское торговое соглашение от 2 мая 1932 г. В результате лишь за первую половину 1933 г. советский экспорт в Германию сократился на 44%. За 1933 г. советское полпредство в Берлине направило в МИД Германии 217 нот, протестуя против антисоветских акций фашистских властей (незаконных арестов советских граждан в Германии, обысков на их квартирах и т. д.)9.

Советское правительство официально поставило перед Гитлером вопрос, остается ли в силе его заявление об экспансии на Восток, сделанное им в «Майн кампф». Ответа не последовало, и Советское правительство было вынуждено констатировать: «По-видимому, это заявление остается в силе, ибо только при этом предположении становится понятным многое в теперешних отношениях Германского правительства с Советским Союзом».

Конечно, гитлеровские планы агрессии не ограничивались Советским Союзом и Восточной Европой. Достаточно напомнить выступление рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера вскоре после прихода нацистов к власти: «На первом этапе должны быть присоединены к Германскому государству те народы, которые когда-то входили в состав Германской империи до 1806 г. или даже до 1648 г., а именно Фландрия, Нидерланды, Валлония. На втором этапе у нас должно быть столько сил, чтобы включить в наше германское сообщество те народы и государства, которые никогда не были членами Германской империи, в том числе Данию и Норвегию». Имелись у гитлеровцев и далеко идущие агрессивные «наметки» в отношении других западных стран, которые затем вылились в конкретные военно-стратегические планы: «Гельб» — против Франции, «Морской лев» — против Англии, «Маневры на Везере» — против Дании и Норвегии.

В то же время, учитывая антисоветские настроения в правящих кругах западных стран, гитлеровцы постоянно подчеркивали, что если у них и имеются планы экспансии, то они относятся исключительно к Советскому Союзу, что Европе угрожает «большевистская опасность», щитом против которой может быть лишь сильная фашистская Германия*. Нацистская пропаганда уверяла, что в интересах самих западных держав покончить с версальской системой и позволить Германии вооружиться до зубов. «Мне придется играть в мяч с западными державами и сдерживать их при помощи призрака большевизма, — разъяснял Гитлер свою тактику в тесном кругу нацистского руководства. — Для нас это единственный способ пережить критический период, разделаться с Версалем и снова вооружиться»10.

Конечно, гитлеровцы были антикоммунистами до мозга костей, но нарочито афишируемый антисоветизм, на службу которому была поставлена внешнеполитическая пропаганда рейха, ещё более обострял и без того напряженные отношения между Германией и Советским Союзом.

Гитлер был автором и другого тактического приема нацистской дипломатии — заверения, что Германия желает лишь равноправия с другими странами. На деле требование равноправия преследовало вполне определенную цель: отбросить прочь «стеснительные» статьи Версальского договора и легализовать создание в Германии крупных вооруженных сил, необходимых для развязывания войны. В то же время гитлеровский лозунг равноправия был призван дезориентировать общественное мнение в странах Запада относительно угрозы новой войны, исходившей от фашистской Германии.

Гитлер разработал и ввел в практику нацистской дипломатии прием, известный как «стадийность» агрессий. Подготавливая агрессивный акт, Гитлер клятвенно заверял, что если Германии будет позволено его совершить, то она якобы станет самым миролюбивым государством на Земле, у нее не будет никаких претензий к соседям и т. п. Совершив акт агрессии и наметив очередную жертву, Гитлер продолжал вести свою игру дальше. Первоначально он заявлял, что предметом его мечтаний является лишь восстановление справедливости и равноправия в вооружениях, ремилитаризация Рейнской области, затем — аншлюс Австрии, захват Судетской области, а потом и всей Чехословакии. На деле Гитлеровская тактика «стадийности» была дипломатическим инструментом осуществления фашистской Германией планов установления мирового господства.

Гитлер не только формулировал стратегию и тактику нацистской дипломатии, но и конкретно руководил её крупными акциями.

Уже официальное положение Гитлера открывало перед ним практически неограниченные возможности вмешательства в решение вопросов внешней политики рейха. Став 30 января 1933 г. рейхсканцлером, он постепенно сосредоточил в своих руках все рычаги политического и военного управления. В августе 1934 г., после смерти престарелого Гинденбурга, Гитлер присваивает себе полномочия президента, а в феврале 1938 г. объявляет себя главнокомандующим вооруженными силами. Конечно, само выдвижение на политическую авансцену Германии нацистской партии и Гитлера не было исторической случайностью, оно определялось общим поворотом руководящих промышленных и финансовых кругов Германии к агрессивной внешней политике и террористическим методам осуществления своего господства внутри страны. Длительная и всесторонняя поддержка этими кругами нацистской партии и её фюрера объяснялась тем, что программа и деятельность возглавляемой Гитлером национал-социалистской партии в конкретной исторической обстановке в наибольшей степени отвечали их интересам.

Но были у Гитлера и личные качества, которые помогли ему оттеснить других жаждущих власти фашистских бонз, вроде Г. Штрейхера и Э. Рема, и занять руководящее положение сначала в нацистской партии, а затем и в «третьем рейхе». Последовательность и решительность в достижении поставленной цели, недюжинные ораторские способности, феноменальная память сочетались в нем с манией величия и безудержной, граничащей с фанатизмом самоуверенностью, крайней агрессивностью. Вилли Брандт называл Гитлера «дьяволом в образе человека».

Исследуя «феномен Гитлера», издатель западногерманского еженедельника «Шпигель» Рудольф Аугштейн писал, что Гитлер находился за гранью, где человек превращается в агрессивного тигра, дикого волка11. Члены фашистской камарильи так и называли его между собой — «волком». Гитлер и сам любил сравнивать себя с этим хищником. Видимо, не случайно своим ставкам он дал наименования «Волчье логово» и «Дикий волк».

Близкой к реальности представляется оценка Гитлера, данная одним из высших офицеров вермахта, имевшим возможность вблизи наблюдать фюрера: «Резкой противоположностью его способности быстро оценивать положение и выделять в тактических вопросах самое существенное из множества представлявшихся ему докладов и донесений, которые зачастую противоречили друг другу из-за различия источников, чутьем определять едва ещё наметившуюся опасность и реагировать на нее были отсутствие гибкости мышления и упорство, с которым он придерживался однажды поставленной политической и стратегической цели. Он ни на шаг не отклонялся от пути, который себе наметил, даже тогда, когда уже все предпосылки к достижению цели переставали существовать. Он шел по этому пути, как будто бы на глаза его были надеты шоры, не оглядываясь ни налево, ни направо. Гитлер казался мне тем „Гансом-невидящим“, известным нам по детским иллюстрированным книжкам, который шагает вперед, устремив свой взор в какой-то витающий в облаках призрак и не ведая, что он идет к глубокой пропасти»12.

«Мировую историю, — заявил как-то Гитлер своим приближенным, — можно делать только в том случае, если на деле станешь по ту сторону трезвого рассудка, сознания и вечной осторожности, заменив все это фанатичным упорством». Нормы нравственности, общечеловеческой морали были чужды нацистскому фюреру и в расчет им не принимались. «Интересы государства выше договоров… — объявил он своему окружению. — Вечно действует лишь успех, сила»13. Для Гитлера было характерно глубокое презрение к демократии, к народным массам. Как-то он изрек: «Чем больше я узнаю людей, тем больше я люблю собак». Гитлеру принадлежат и другие высказывания в том же духе: «Народ — раб, лишь немногие призваны быть господами»; «Восприимчивость его (народа. — Г. Р.) очень ограниченна, а круг его понимания очень узок».

Биографы Гитлера, а им несть числа, зачастую задаются вопросом, каким образом его жизненный путь отразился на восприятии внешнего мира и внешнеполитических взглядах. Представляется, что два момента сыграли здесь определенную роль и заслуживают внимания.

Во-первых, неосуществленным оказалось желание Гитлера в годы, предшествовавшие первой мировой войне, покорить мир в качестве художника. Сохранились картины Гитлера того времени. Они со всей очевидностью свидетельствуют о том, что более чем ординарного, посредственного художника из него бы и не вышло. Именно по этой причине Гитлеру дважды было отказано в приеме в Венскую художественную академию14. Казалось бы, все ясно: выбирай профессию по способностям. Но безмерно честолюбивый Гитлер объяснил все иначе: это происки профессоров-евреев, которых в Венской академии было немало. Таким образом, было положено начало антисемитизму Гитлера, который достиг затем маниакальных размеров и стоил человечеству миллионы жизней. Необходимость борьбы с «мировым еврейством» оставалась идеей-фикс Гитлера до последних дней его жизни.

Далее. Пангерманистски настроенный Гитлер с началом первой мировой войны добровольцем вступил в армию кайзера. Но надежды не оправдались. Германия потерпела поражение, ей был продиктован Версальский договор. Демобилизованный Гитлер оказался без работы, без профессии. В веймарской Германии места ему не было. И все недовольство Гитлера сконцентрировалось в одной точке: Версальский договор — вот причина всех бед. Германия потерпела поражение не на поле боя, ей нанесла удар в спину Ноябрьская революция. И, придя к власти, Гитлер с присущим ему фанатизмом развернул борьбу против Версаля. «Версальский синдром» преследовал Гитлера всю жизнь.

Необходимо отметить, что Гитлер в совершенстве владел ядовитым оружием демагогии. Выступая перед широкой аудиторией, он всегда стремился разбудить в слушателях низменные чувства — ненависть, презрение, жажду мести и т. д., а затем играть на них. Чтобы обеспечить своим выступлениям успех, он брал уроки мимики, гипноза, жестикуляции.

Гитлер — крайний авантюрист и шовинист, поборник неограниченного культа силы, демагог и человеконенавистник, явно переоценивавший свои возможности, — являлся живым воплощением агрессивного германского империализма. Неудивительно, что силы немецкой реакции, способствуя сосредоточению в руках Гитлера и нацистской партии всей полноты политической власти в стране, настойчиво трудились над созданием культа Гитлера.

Не раз выступали с публичными заявлениями, прославляя фюрера, Крупп, Флик, Тиссен, Шредер и другие представители немецкой финансовой олигархии. «О гигантских успехах может написать на своих знаменах молодая германская армия, руководимая гениальным Адольфом Гитлером… — вещал, например, в 1940 г. Вильгельм Цанген, генеральный директор концерна Маннесмана, руководитель имперской группы промышленности. — С верой в фюрера великогерманской империи мы с радостной уверенностью переходим к выполнению великих задач будущего»15.

Ещё в мае 1933 г. по инициативе Густава Круппа промышленниками создается «Фонд немецкой индустрии для Гитлера».

Массовыми тиражами распространялась среди немецкого населения книга Гитлера «Майн кампф». Её, в частности, вручали новобрачным в качестве свадебного подарка от фашистских властей и новобранцам при призыве в вермахт.

В деле возвеличивания нацистского фюрера не отставали от немецких монополистов и определенные круги других западных стран. Известны панегирики Гитлеру английского короля Эдуарда VIII, бывшего премьер-министра Великобритании Д. Ллойд Джорджа. У. Черчилль заявил однажды, что Англия нуждается в деятеле такой «силы воли и духа», как Гитлер16. Американский журнал «Тайм» 2 января 1939 г. объявил Гитлера «человеком года». До этого такой чести удостаивались лишь Франклин Рузвельт и Махатма Ганди. Более того, журнал выразил уверенность, что «„человек 1938 года“ сделает и 1939 год таким, о котором мы ещё долго будем вспоминать»17. И зловещее пророчество сбылось. Возглавляемая Гитлером фашистская Германия в 1939 г. ввергла человечество в пучину второй мировой войны.

Таким образом, и объективная ситуация, и личные качества Гитлера способствовали тому, что фашистская Германия с 1933 г. выступала на международной арене в образе «дипломатии Гитлера».

А как обстояло дело на другой стороне?

Что касается субъективного фактора, то он в последние годы исследован до мельчайших деталей (правда, не столько учеными, сколько публицистами). И хотя налицо определенные расхождения в хронологии (некоторые ведут отсчет с 1929 или даже с 1927 г.), — но со всей определенностью подтверждается, что к моменту прихода Гитлера к власти в Германии, то есть к 1933 г., создание в СССР тоталитарной командно-административной системы, во главе которой стоял Сталин, уже было свершившимся фактом. И на протяжении всего исследуемого периода его воздействие не только на внутреннюю, но и на внешнюю политику Советского государства было решающим.

Конечно, определенную роль в многолетнем удержании в своих руках нитей политического руководства страной сыграли личные качества Сталина: хитрость и коварство, жестокость и мстительность по отношению к действительным и мнимым противникам, безграничные честолюбие и властолюбие, умение разбираться в окружающих и использовать их в своих интересах, маниакальная недоверчивость и подозрительность, недюжинные организаторские способности, природный ум и колоссальная работоспособность, умение четко формулировать тактические и стратегические цели политики, доводить принятое решение до конца*. «Для него политика, — пишет Д. Волкогонов, — всегда была фаворитом в соотношении с нравственностью. Он презирал жалость, сострадание, милосердие… В политике Сталин не находил места для моральных ценностей»18.

Но главное, когда мы говорим о «дипломатии Сталина», заключалось не в его личных качествах. Сталин стал олицетворением и неразрывной частью, точнее, вершиной пирамиды созданной в стране командно-административной системы. Его сила была в поддержке не только бюрократических звеньев этой системы, но и многомиллионных масс рожденного в первых пятилетках рабочего класса, новой технической и творческой интеллигенции, молодежи, для которых Сталин и возглавляемая им система стали воплощением надежд на лучшую жизнь, причем в самом недалеком будущем. Это и позволило Сталину сосредоточить в своих руках столь огромную власть и практически беспрепятственно ею пользоваться после того, как всякая оппозиция была подавлена и разгромлена. Сталин мог с намного большим основанием, чем Людовик XIV, сказать: «Государство — это я».

Этот решающий момент (отношения Сталин — государство) отмечают и многие западные исследователи, в целом относящиеся отрицательно и к Сталину, и к социалистической идее. Так, известный американский политолог 3. Бжезинский в своем исследовании развития советского общества пишет: «При Сталине возвышение роли государства и использование государственного насилия как орудия реконструкции общества достигли своего апогея. Все было подчинено личности диктатора и государству, которое он возглавлял. Превозносимый поэтами, воспетый композиторами, обожествленный посредством тысяч монументов Сталин был единовластным хозяином страны. Тиран, равных которому было немного в истории человечества, он, однако, свое правление осуществлял посредством сложной структуры государственной власти, чрезвычайно бюрократизированной и институционализированной. Пока во имя сталинской цели построения социализма в одной стране общество перепахивали сверху донизу, укреплялся статус государственного аппарата, росли его мощь и привилегии»19. Добавим к этому, что одновременно росло и неограниченное влияние Сталина не только на определение внешнеполитических целей Советского Союза, но и на проведение конкретных акций советской внешней политики.

Итак, дипломатия Сталина была реальной действительностью международной жизни 30-х годов. Какие же принципиальные основы определяли её деятельность?

Если на Западе принято сравнивать СССР с огромным медведем, то надо признать, что этот медведь весьма терпеливо сносил причиняемые ему неприятности, ограничиваясь в основном угрожающим рычанием. Сталин считал, что необходимо по крайней мере несколько пятилеток для того, чтобы превратить Советскую страну в высокоиндустриальную державу мирового класса, равную по своей силе и политическому влиянию США и Западной Европе. Помешать этому извне могла лишь новая интервенция империалистических стран. Если в 20-е годы её организаторами могли практически стать лишь Англия и Франция, то после оккупации в 1931 г. Японией Маньчжурии реальная угроза агрессии нависла над СССР на Дальнем Востоке, а после прихода Гитлера к власти, стремительного роста германской военной машины и появления нацистских планов экспансии на Восток — и со стороны фашистской Германии. В этих условиях основная задача советской внешней политики, как считал Сталин, состояла в том, чтобы никоим образом не допустить создания единой антисоветской коалиции империалистических держав, в частности возникновения для Советского Союза двух фронтов — одного на Дальнем Востоке, другого в Европе, и, если потребуется, пойти для этого на определенные политические и идеологические уступки*.

Решению этой стратегической задачи могло способствовать наличие глубоких объективных противоречий, заложенных версальско-вашингтонской системой, между США, Англией и Францией, с одной стороны, Германией и Японией — с другой. О том, какой линии намеревался придерживаться Сталин в случае, если эти противоречия переросли бы в военную межимпериалистическую схватку, дает представление его выступление на Пленуме ЦК РКП (б) 19 января 1925 г., в котором он, в частности, сказал: «Наше знамя остается по-старому знаменем мира. Но если война начнется, то нам не придется сидеть сложа руки, — нам придется выступить, но выступить последними. И мы выступим для того, чтобы бросить решающую гирю на чашу весов, гирю, которая могла бы перевесить»20.

Второй тезис, лежавший в основе не только дипломатии Сталина, но и всего его политического курса, вытекал из заметного спада в развитии международного революционного движения, его выявившейся со всей очевидностью неспособности на решительные действия при существовавшем соотношении классовых и политических сил на мировой арене. Исходя из этого, Сталин все более утверждался в мысли, что расширение сферы социализма произойдет не в результате внутренних процессов в капиталистических странах, а в результате усиления мощи и политического влияния Советского Союза, боеспособности его вооруженных сил. Поражение рабочего и демократического движения и установление гитлеровского господства в Германии, неудачи народного фронта во Франции и удушение республиканских сил в Испании — все это ещё больше убеждало Сталина в слабости революционных и демократических движений на Западе, их неспособности остановить наступление реакции, ещё больше укрепляло великодержавие в мышлении Сталина, его представление об уготованной самой историей мессианской роли Советского Союза в тогдашнем мире. Не следует забывать, что перед лицом растущей фашистской угрозы эта точка зрения Сталина разделялась не только советским народом, но и широкими слоями общественности на Западе, включая таких выдающихся её представителей, как Анри Барбюс, Бернард Шоу, Ромен Роллан, Томас Манн, Эрнест Хемингуэй и др.

Таким образом, курс Гитлера на подготовку и развязывание агрессивной войны, грандиозный «анти-Версаль», с одной стороны, и стратегическая установка Сталина на всемерное оттягивание военного столкновения — с другой, определяли сложный, противоречивый характер развития советско-германских отношений в 1933 — 1938 гг. Если проанализировать содержание бесед М. М. Литвинова с министром иностранных дел Германии К. Нейратом и немецкими послами в Москве Г. Дирксеном, а затем Р. Надольньш и Ф. Шуленбургом, а также бесед в германском МИД советских полпредов (Л. М. Хинчука, Я. 3. Сурица, К. К. Юренева), то в советской позиции четко просматривается готовность поддерживать нормальные отношения с Германией, независимо от перемен во внутриполитической жизни этой страны. Уже 27 февраля 1933 г. заместитель наркома иностранных дел Н. Н. Крестинский заявил Г. Дирксену, что «мы не хотим проводить и не проводим никакого изменения нашей политики по отношению к Германии»21. В марте 1933 г. М. М. Литвинов в беседе с К. Нейратом подтвердил: «Мы, конечно, не намерены менять наших отношений с Германией»22. 4 августа 1933 г. Г. Дирксен был принят Председателем Совнаркома СССР. «Что касается взаимоотношений между СССР и Германией, — заявил ему В. М. Молотов,-то Советское правительство руководствуется основным принципом — сохранения и укрепления дружественных отношений со всеми странами. Этот принцип применялся Советским правительством в отношении Германии прежде, он и теперь остается в силе»23.

Стремление Советского Союза к сохранению нормальных отношений с Германией было подтверждено М. М. Литвиновым и В. М. Молотовым на сессии ПИК СССР (декабрь 1933 г.) и. В. Сталиным на XVII съезде ВКП (б) (январь 1934 г.).

Как же реагировала на эти заявления германская сторона? На словах — позитивно. В упомянутой беседе с Н. Н. Крестинским Г. Дирксен призывал Советское правительство понять, что «борьба Германского правительства с коммунизмом внутри Германии вполне может идти рука об руку с сохранением хороших внешнеполитических отношений с СССР»24. В беседе с М. М. Литвиновым К. Нейрат утверждал, что Гитлер якобы «видит различие между коммунизмом и вашим государством»25. 28 апреля 1933 г., принимая в рейхсканцелярии советского полпреда Л. М. Хинчука, Гитлер разглагольствовал о том, что «оба наши государства должны как бы признать непоколебимость факта взаимного существования на долгое время и исходить из этого в своих действиях», что «независимо от разности миросозерцания обеих стран их связывают взаимные интересы и эти связи носят длительный характер»26.

Эти и многие подобные заявления германского руководства, которые делались келейно и не становились достоянием общественности, носили по существу демагогический характер и находились в глубоком противоречии с практическими делами фашистского правительства: безудержной антисоветской кампанией в стране, явно нацеленной на подготовку немецкого населения к агрессивной войне на Востоке, созданием всевозможных помех для деятельности советских внешнеторговых организаций в Германии («Дерутра», «Дерунафт» и др.), что привело к свертыванию советско-германских экономических связей, поощрением деятельности различных белогвардейских и украинских националистических организаций и открытыми призывами к расчленению СССР, дискриминационными мерами в отношении советских должностных лиц (корреспондентов, работников торгпредства и т. д.). Серьезную озабоченность вызывало у советской стороны и быстро прогрессирующее сближение фашистской Германии с Японией*. В заявлении, представленном Гитлеру советским полпредом от имени Правительства СССР 28 апреля 1933 г., отмечалось: «Все это находится в противоречии с заявлениями Германского правительства о его намерениях неизменно сохранять дружественные отношения с Союзом Советских Социалистических Республик и подрывает возможность принимать в расчет эти заявления в качестве основы германской политики в отношении СССР и на них полагаться»27.

Исходя из того, что словесных деклараций о желании поддерживать хорошие отношения недостаточно, Советский Союз 28 марта 1934 г. предложил Германии подписать совместный протокол, где говорилось, что правительства СССР и Германии, движимые стремлением к улучшению отношений друг с другом и укреплению международного мира вообще и в Восточной Европе в частности, «обязуются неизменно учитывать в своей внешней политике обязательность сохранения независимости и неприкосновенности Прибалтийских стран и воздерживаться от каких бы то ни было действий, которые могли бы прямо или косвенно нанести ущерб этой независимости»28. В тот же день Р. Надольному, встретившемуся с наркомом по военным и морским делам К. Е. Ворошиловым, было разъяснено, что «отрицательный ответ на наше предложение будет понят общественным мнением всего мира как доказательство того, что у Германского правительства имеются агрессивные намерения против Прибалтийских государств»29. «Нарушение мира в этой части Европы может оказаться, и, по всей вероятности, окажется, прелюдией к возникновению новой войны»30, — подчеркивал М. М. Литвинов значение укрепления мира в Прибалтике. Советская сторона особо подчеркивала значение подписания протокола и в более широком плане — для восстановления отношений доверия между СССР и Германией.

Однако 14 апреля 1934 г. правительство фашистской Германии под рядом надуманных предлогов (будто бы протокол может быть направлен против третьих стран, что он устанавливает протекторат СССР и Германии над прибалтийскими странами) отвергло советское предложение31. «Мы расцениваем ответ Германии как указание на первоочередность агрессии в сторону Прибалтики»32, — заявил М. М. Литвинов польскому послу в Москве Ю. Лукасевичу, давая принципиальную оценку ситуации.

Другой проблемой, которая со всей очевидностью вскрыла диаметральную противоположность позиций СССР и Германии по кардинальным вопросам укрепления европейской безопасности, явился так называемый Восточный пакт. В июне 1934 г. СССР и Франция выступили с инициативой дополнить Локарнский гарантийный пакт, участниками которого были страны Западной Европы, региональным пактом, который включал бы в себя Советский Союз, Польшу, Чехословакию, Эстонию, Финляндию, Латвию и Литву. 17 июля 1934 г. М. М. Литвинов передал проект «договора о региональной взаимопомощи» заинтересованным сторонам, который предусматривал, что страны — его участницы обязуются в соответствии с Уставом Лиги наций оказывать друг другу немедленную помощь в случае нападения одного из договаривающихся государств на другое, что они не будут оказывать какую-либо поддержку стране-агрессору, не являющейся участницей соглашения. Далее в проекте предлагалось, что СССР возьмет на себя в отношении Франции обязательства, вытекающие из Локарнского договора, а Франция, в свою очередь, станет участницей Восточного пакта33.

Реализация Восточного пакта означала бы создание в Европе устойчивой системы коллективной безопасности, поставила бы серьезную преграду на пути потенциального агрессора. Но именно это и не устраивало руководство фашистской Германии, взявшее курс на насильственный передел мира. Оно буквально с порога (заявление К. Нейрата М. М. Литвинову от 13 июня 1934 г.34) отвергло идею Восточного пакта, а затем лишь изыскивало аргументы, чтобы дипломатично обосновать свой отказ.

Вновь назначенный полпред СССР в Германии Я. 3. Суриц, характеризуя новый этап в развитии советско-германских отношений, был вынужден 29 ноября 1934 г. заявить в МИД Германии, что «в отношениях между нашими странами нет отдельных спорных вопросов, подлежащих урегулированию, а поражена сама основа отношений — взаимное доверие»35.

В феврале 1935 г. Я. 3. Суриц, сообщая в Москву об антисоветской кампании в Германии, которая велась «по всем линиям», подчеркивал, что «концентрированность наступления и его явная рассчитанность на эффект вовне не оставляют места сомнениям, что оно носит вполне обдуманный характер и знаменует поворот в тактике по отношению к нам со стороны Германского правительства»35.

Поворот заключался в том, что если до того в Берлине были не прочь разыгрывать «советскую карту», выступая время от времени с «дружественными» заявлениями в сторону Советского Союза и припугивая Запад поворотом к Рапалло, то теперь проводилась линия, разработанная Риббентропом, занявшим пост шефа внешнеполитического ведомства нацистской партии, на изоляцию Советского Союза от западных стран путем всемерного подчеркивания его «агрессивности», с одной стороны, и непримиримости фашистской Германии к исходящей от СССР «большевистской угрозе» — с другой. «Расчет здесь делается на то, — писал Я. 3. Суриц, — что такой заостренный против СССР курс может отпугнуть сторонников сближения и сотрудничества с СССР, облегчает кристаллизацию антисоветского фронта»37. В беседе с лордом-хранителем печати Великобритании А. Иденом, состоявшейся в Москве 28 марта 1935 г., М. М. Литвинов отметил, что у «советской стороны нет ни малейших сомнений в германской экспансии. Германская внешняя политика вдохновляется двумя основными идеями — идеей реванша и идеей господства в Европе»38.

На рубеже 1935 и 1936 гг. советско-германские отношения ещё более ухудшаются. Постепенно затухают дипломатические связи. Редкостью становятся визиты советского полпреда и других ответственных сотрудников посольства в германский МИД и посещения Ф. Шуленбургом здания НКИД СССР на Кузнецком мосту. Совсем прекратились приемы германского посла членами Советского правительства, что практиковалось ранее. Осенью 1937 г. между Германией и Советским Союзом развернулась настоящая «консульская война», в итоге которой в СССР было закрыто пять германских консульств из семи, а в Германии — два советских консульства из четырех39. Свертываются советско-германские экономические связи. М. М. Литвинов циркулярным письмом предупредил советских представителей за границей, что подписанному в марте 1935 г. советско-германскому торговому соглашению «никакого политического значения… приписывать не следует»40.

В германской политике Советского Союза все более явное отражение находили неприятие и осуждение агрессивных акций фашистской Германии на международной арене (вступление немецких войск в Рейнскую демилитаризованную зону, участие в интервенции против Испанской республики, аншлюс Австрии и др.), готовность совместно с западными странами принять решительные меры по укреплению европейской безопасности.

Перед лицом усилившегося стремления Лондона и Парижа «канализировать» экспансию гитлеровской Германии на Восток, против Советского Союза, особо важное значение приобретали действия советской дипломатии по разъяснению тотальной угрозы агрессивного курса гитлеровской Германии — не только для Востока, но и для самих западных стран.

«Нет такого мудреца, — говорил М. М. Литвинов А. Идену 26 марта 1935 г., — который мог бы точно предсказать, какого государства или каких государств эта опасность коснется раньше всего и сильнее всего, ибо опасность обращена во все стороны… Равным образом, не изобретено ещё такое оружие, которое могло бы стрелять только в одном направлении… Гитлер, выдвигая в настоящее время на первый план восточную экспансию, хочет поймать на удочку западные государства и добиться от них санкции его вооружений. Когда эти вооружения достигнут желательного для Германии уровня, пушки могут начать стрелять в другом направлении»41.

При оценке советско-германских отношений необходимо остановиться ещё на двух принципиальных положениях. Первое касается разногласий в германском правящем лагере по вопросу отношений с СССР или, точнее, по вопросу о том, стоит ли, учитывая опыт прошлого, начинать агрессию с нападения на СССР.

В дипломатической переписке советского посольства в Берлине с Москвой отмечалось, что в кругах рейхсвера есть силы, которые ненавидят Францию и Польшу больше, чем СССР. В декабре 1935 г. Я. 3. Суриц сообщал, что официальный антисоветский курс вызывает критическое к себе отношение не только со стороны рейхсвера, МИЛ, но и в прослойках самой партии. Советник полпредства СССР в Германии С. А. Бессонов в своем служебном дневнике отмечал «наличие в Германии слоев и групп, по разным причинам заинтересованных в нормализации отношений с СССР. К этим слоям относятся прежде всего промышленники, затем значительные слои военных и, наконец, некоторые прослойки дипломатического аппарата»42.

Эти сообщения были трезво проанализированы в Москве и не получили дальнейшего развития в деятельности советской дипломатии. «О якобы замечаемых в Германии сдвигах в отношении СССР я отношусь довольно скептически», — телеграфировал М. М. Литвинов в Берлин. Что же касается позиции некоторых кругов рейхсвера, промышленников, культурного мира, то, как считал Литвинов, «ничего нового и неожиданного в этом нет»43. Он деликатно, но вполне определенно указывал, что посольству не следует переоценивать значение верхушечной «фронды» и недооценивать ключевое значение антисоветской позиции гитлеровского руководства. С этим согласилось и посольство. «В отношениях с СССР не наблюдается… никакого сдвига, — докладывало посольство в Москву 17 декабря 1935 г. — …Несомненно, что Гитлер и его ближайшее окружение твердо стоят на своих примитивных антисоветских позициях» 44.

В связи с заключением Германией «антикоминтерновского пакта» с Японией в ноябре 1936 г. Советский Союз предупреждал западные страны, что подчеркнуто «антикоммунистический» характер сделки призван лишь замаскировать секретное военное соглашение Германии и Японии о координации агрессивных действий*. «Я утверждаю, — говорил М. М. Литвинов на чрезвычайном VIII Всесоюзном съезде Советов 28 ноября 1936 г., — с сознанием всей ответственности моих слов, что именно выработке этого секретного документа, в котором слово коммунизм даже не упоминается, были посвящены 15-месячные переговоры японского военного атташе с германским сверхдипломатом»43.

И ещё одно немаловажное обстоятельство, характеризующее советско-германские отношения того периода. Если в Германии за ширмой «борьбы с большевизмом» явно просматривались (особенно в речах Гитлера) захватнические планы в отношении Советской страны, её территории, природных ресурсов и населения, то в Москве подчеркивали четкую принципиальную разницу между гитлеризмом и германским народом. В беседе с А. Иденом 23 марта 1936 г. И. В. Сталин говорил: «Мы хотим жить с Германией в дружеских отношениях. Германцы — великий и храбрый народ. Мы этого никогда не забываем»46.

На чрезвычайном VIII Всесоюзном съезде Советов 29 ноября 1936 г. от имени Советского правительства было заявлено: «У нас нет других чувств к великому германскому народу, кроме чувств дружбы и искреннего уважения, но господ фашистов лучше бы всего отнести к такой нации, „нации“ „высшего“ порядка, которая именуется „нацией“ современных каннибалов-людоедов»47.

Таким образом, характер отношений Советского Союза с фашистской Германией с момента прихода гитлеровцев к власти и до конца 1938 г. очевиден. Это — нарастающая конфронтация, вылившаяся в конце концов в открытую враждебность, едва прикрываемую протоколом дипломатических отношений. «В течение шести с лишним лет, — писала „Правда“ в 50-ю годовщину начала второй мировой войны, — Советский Союз не только разоблачал фашизм, отождествляя его с агрессией и войной. Он был единственной великой державой, которая вступила в вооруженную схватку с ним на стороне республиканской Испании, противодействовала аннексии Австрии и расчленению Чехословакии»48. Все эти обстоятельства обусловливали невозможность достижения каких-либо существенных договоренностей между двумя странами*. Можно согласиться с чрезвычайно важным выводом Комиссии II Съезда народных депутатов СССР по правовой и политической оценке советско-германского договора о ненападении от 23 августа 1939 г.: «В дипломатической документации СССР за 1937 — 1938 гг. не обнаружено свидетельств, которые говорили бы о советских намерениях добиваться взаимопонимания с Берлином»49.

В частности, связи, осуществлявшиеся между руководством Красной Армии и рейхсвера Веймарской республики, были разорваны по инициативе советской стороны после прихода гитлеровцев к власти. Западногерманский исследователь Р. Мейер свидетельствует, что «уже летом 1933 г. русские сообщили, что все контакты по военной линии прекращаются. Тем самым было ликвидировано одно из важных направлений советско-германских отношений» (Meyer R. Gedanke uber eine konstruktive deutsche Ostpolitik. — Frankfurt/M., 1986. — S. 93).

Такие выпады отсутствовали в выступлении Гитлера 23 марта 1933 г., и это было отмечено всеми политическими наблюдателями.

Примером может служить выступление Гитлера 4 февраля 1933 г. на приеме для английских и американских журналистов. «Между коммунизмом и Германией, — сказал он, — не может быть компромисса» (См. Volkischer Beobatcher. — 1938. — 5/6. Febr.).

Представляют определенный интерес для размышлений некоторые оценки личности Сталина, отражающие накал современной борьбы с тяжелым наследием созданной им административно-бюрократической системы. Так, например, Е. Амбарцумов пишет о лени и необразованности Сталина (см. Московские новости. — 1989. — № 52), а Л. Баткин констатирует, что „в Сталине личная незначительность была взвихрена историей“ (Цит. по Осмыслить культ Сталина. — М., 1989. — С. 51).

Симптоматичным в этом плане было все более очевидное отмежевание внешней политики СССР от деятельности Коминтерна, что нашло, в частности, официальное подтверждение в ноябре 1933 г. при установлении дипломатических отношений с США.

«В момент напряженности наших отношений с Японией, — с сарказмом заметил глава Советского правительства Р. Напольному, — Германия вдруг почувствовала большую любовь к этой стране и общность интересов с ней» (ДВП СССР. — Т. XVI. — М., 1970. -С. 741).

Текст соглашения, несмотря на принятые Берлином и Токио чрезвычайные меры секретности, стал известен советскому руководству. Он был передан в Москву Рихардом Зорге из Японии и из источников информации в Западной Европе.

В то же время необходимо отметить, что с лета 1937 г. немецкая сторона вела зондаж возможностей «неожиданного улучшения» отношений между Германией и Советским Союзом. Об этом свидетельствует, например, заявление К. Нейрата в беседе с вновь назначенным советским полпредом К. К. Юреневым 7 июля 1937 г. (см. ДВП СССР. — Т. XX. — М., 1976. — С. 344).